«Насилие было с обеих сторон — курсанту прилетел кирпич в лицо». Бывший пограничник — о службе

Белорус Евгений Троян восемь с половиной лет отдал службе в органах пограничной службы. Из них три с половиной года он провел в Сморгони — служил в учебном центре Института пограничной службы. И, возможно, так бы было до сих пор, если бы не президентские выборы. Будучи наблюдателем в избирательной комиссии, Евгений не согласился с результатами в протоколе. В итоге все закончилось увольнением. TUT.BY поговорил с ним о протестах, выборах, причинах увольнения и настроениях среди силовиков.

«Разговор шел в ключе „ты польский шпион“»

«Евгений Леонидович, аттестационная комиссия приняла решение о вашем увольнении. Я улыбнулся. Именно так закончилась моя военная карьера», — с этих слов начинается пост Евгения Трояна в Instagram о собственном увольнении.

Окончив Институт пограничной службы в 2017 году, парень остался работать в этой организации. «Ведь, согласитесь, здорово понимать, что ты делаешь жизнь других людей чуть интереснее и счастливее», — описывает он свою мотивацию служить. Однако все изменилось в августе, когда он стал наблюдателем на одном из избирательных участков в Сморгони.

— Я как сейчас помню, как все это происходило, — рассказывает Евгений. — Так получилось, что я пришел работать, молодой, активный, и мне сказали «будешь секретарем БРСМ». Сами понимаете, это было предложение, от которого нельзя было отказаться. Сказали, надо, значит, надо.

Как раз перед августом набирали наблюдателей, и я подумал, что это мой гражданский долг, плюс мне всегда это было интересно. Ранее я уже был наблюдателем на парламентских выборах, и там все было хорошо. Так что я сразу согласился.

6 августа Евгений пришел на избирательный участок в СШ № 5 в Сморгони.

— Система была построена таким образом, что ни один наблюдатель не сидел там целый день — после обеда они постоянно менялись. Я был единственным, у кого была такая возможность — сидеть там целый день, — вспоминает парень. — Когда я начал разговаривать с двумя другими наблюдателями, одна женщина сразу сказала: «Мы с комиссией в одной связке». Это меня удивило. А когда мы вышли на крыльцо перед закрытием избирательного участка на обед, председатель комиссии спросила, сколько я насчитал человек. Не помню точную цифру, но, кажется, я назвал число 36. На что мне ответили: «У вас цифра неверная, было 48». Я удивился, но согласился.

После обеда я уже никуда не отлучался. Плюс наблюдатели поменялись — там уже были очень принципиальные люди, которые были настроены сделать все «як мае быць». Мы начали считать и к концу дня у нас уже было 119 человек. Однако в итоговом протоколе цифра вновь отличалась, кажется, там написали 146.

Это было уже странно, так как посчитать людей в тот день было относительно легко — они приходили по одному, по два. И тогда я и еще два наблюдателя решили написать жалобу.

Узнав об этом, председатель комиссии буквально через две минуты набрала моему начальству и поспешила удалиться с участка. Начальник позвонил мне и приехал уже через 15 минут, сказал: «Ты что делаешь, что происходит вообще, ни в коем случае не подавай жалобу, не подписывай ее». Но так как председатель комиссии к тому времени уже сбежала, мы эту жалобу не смогли подать.

На следующий день, 7 августа, когда я пришел на участок, отношение ко мне стало совсем другим. Меня уже никуда не подпускали близко, даже не здоровались, и я понял, что все, я перешел в другую лигу.

Позже, когда настал момент подавать жалобу, второй наблюдатель, молодая учительница, побоялась это сделать, так как ее «могут выселить из общежития». Мне на работе в связи с жалобой не угрожали, просто очень внятно намекнули, что «лучше бы ты этого не делал». Я даже не успел поставить под ней подпись, потому что мне на самом деле было очень страшно. Любой человек, который носит погоны, представляет себе возможные последствия. В итоге мы так и не подали жалобу.

И когда комиссия поняла, что, в принципе, все в ее руках, то цифры стали совсем другие — явку завысили чуть ли не на 100 человек. Во второй половине дня я вынужден был срочно уехать в Минск, помочь родственникам. И уже 8 августа со мной серьезно поговорили люди из других органов — тут разговор уже шел в ключе «ты польский шпион».

— Вы сказали, что приняли решение увольняться в августе. А как служилось до этого — посадка Бабарико и Тихановского, отъезд Цепкало, летние задержания (пусть не такие массовые, как в августе, но все же) — в вашем ведомстве и лично в вас это вызывало какой-то отклик?

— Ну конечно. Я знаю, многие коллеги подписывались и за Бабарико, и за Тихановскую, и за Цепкало. Я сам в принципе за них подписывался, и это отчасти, может быть, и сыграло злую шутку, потому что потом начали смотреть, кто ж все-таки подписывался за альтернативных кандидатов. И, соответственно, тех, кто оставил подпись, потом могли уволить.

Да, в принципе, уже тогда было понятно, к чему все идет. Но вы понимаете, у силовиков выстроена система, в которой особо не повозмущаешься. Многие повязаны выплатами. У кого-то не хватает выслуги до заветной «двадцатки» (20 лет службы дают право на пенсию — прим. TUT.BY). Может, они были бы и рады высказать свою позицию, уволиться, но все это очень крепко держит людей.

Со временем все затихло, и на меня стали обращать меньше внимания. Правда, я думаю, что прослушивали мои разговоры и читали сообщения, потому что предъявляли, мол, «что ты там в своих группах с друзьями пишешь».

Евгений говорит, что следующие пол года прошли в «томительном ожидании увольнения и подготовке к этому событию». В итоге его вызвали на беседу с начальством в Минск, но вернуться обратно возможности не дали. А затем уволили после пяти дисциплинарных взысканий за две недели.

Напоследок Евгений подписал расписку, что обязуется возместить почти 40 тысяч рублей (около 15 тысяч долларов). Причем, по словам парня, это еще неплохо — другим его однокурсникам «выставили счет на 45 тысяч рублей».

— Это оплата за незаконченную отработку распределения (у военных оно длится не два, а пять лет). И в Институте пограничной службы считается, что год обучения стоит примерно 10 тысяч долларов. Не знаю, откуда такая сумма, потому что питались мы обычно, форму мы носили обычную, все как и в других военных вузах. Но цифры там на самом деле серьезные, — говорит Евгений. — И мне на сегодняшний день придется платить примерно 39 тысяч рублей. Получается, что день в институте — это примерно 70 рублей. Астрономическая сумма. И да, я буду ее платить, это мой выбор.

На вопрос, изменилось ли восприятие пограничников после того, как стал очевиден мирный характер протеста, собеседник ответил так:

— Нет, вообще ничего и не поменялось. По крайне мере, из официальных уст по-прежнему звучит, что это все предатели родины, они все выходили за деньги, все продажные, и «это все террористы». Те, кто изначально был против применения силы, такими же и остались. Те, кто поддерживал действующую власть, тоже не изменились. Подвижек особых нет.

— Как думаете, в будущем возможно примирение между людьми с разными взглядами? Или все просто спустится на тормозах, и белорусский народ будет продолжать существовать в виде двух обществ, которые терпеть друг друга не могут?

— Когда я уходил, то понял, что в институте и в органах очень много хороших людей. И даже сейчас я слышу от них слова поддержки. Поэтому я думаю, что адекватность все же восторжествует, и мы все-таки придем к миру в нашем обществе.

— Вам лично сейчас страшно?

— Если честно, я не ожидал такой шумихи вокруг себя, и да, мне немного страшно. Но скорее из-за родителей, они больше переживают. Однако я все же верю в лучшее будущее, и верю, что белорус помирится с белорусом, сядет за настоящий стол переговоров, и все-таки мы придем к пониманию. Я за это.

Читать полностью: https://42.tut.by/716772

Author: admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *